Л.Н. Гумилев - выдающийся историк-евразиавед

Л.Н. ГУМИЛЕВ КАК ВЫДАЮЩИЙСЯ ИСТОРИК-ЕВРАЗИАВЕД
(на перепутье научной судьбы: вторая половина 1950-х – начало 1960-х годов)

Президент Республики Казахстан Н.А. Назарбаев присвоил Евразийскому национальному университету имя Льва Николаевича Гумилева. И это накладывает на нас, преподавателей и сотрудников ЕНУ, совершенно особую ответственность. Мы обязаны внимательно, тщательно исследовать наследие ученого.

Глава государства – убежденный сторонник национального возрождения Казахстана и евразийской идеи. Именно поэтому столичному университету присвоено имя выдающегося ученого-евразийца Л.Н. Гумилева. Очевидно, что для символического обозначения масштаба, значимости Евразийского университета необходима была фигура ученого, мыслителя, сфера исследований которого не одна страна, а весь Евразийский континент. Таким исследователем общеевразийского масштаба и является Л.Н. Гумилев. Для Казахстана первостепенное значение имеет то, что он работал над познанием истории тюрко-монгольского мира, над проблемой взаимодействия тюрков и славян в контексте единства народов Евразии.

Кем был Л.Н. Гумилев для своего времени? Как личность, как ученый? Какое место он занимает в историографии ХХ века? На эти вопросы нет однозначного ответа. Полной его биографии, летописи жизни и деятельности до сих пор не создано. В этой ситуации об Л.Н. Гумилеве нередко появляются тенденциозные материалы: либо апологетические [Куркчи А. Л.Н. Гумилев и его время // Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. М.: Изд-во «ДИ – ДИК», 1993. С. 24-78], либо откровенно негативные (хотя и с претензией на ученую объективность) [См.: Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 3-36] Есть и третья категория исследователей, которые замалчивают вклад в науку Л.Н. Гумилева, при том используя те или иные его идеи (например, тезис о славяно-тюркском симбиозе) [Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы Евразийских степей. Древность и средневековье. СПб.: Петербургское востоковедение, 2004. С. 5]. На наш взгляд, такая историографическая ситуация не способствует действительно объективному («без гнева и пристрастия») научному осмыслению наследия Л.Н. Гумилева. Необходимо пересмотреть всю эту «позитивно-негативную» тенденцию последних 10-15 лет и вернуться к осмыслению жизни и трудов Л.Н. Гумилева и его места в отечественной и мировой исторической мысли.

В жизни Л.Н. Гумилева было несколько важных периодов, от которых зависела его судьба: это и 1930-е годы, когда он стал студентом Исторического факультета ЛГУ; и вторая половина 1940-х годов, когда он защитил кандидатскую диссертацию по истории Тюркского каганата и вновь был арестован; и время второй половины 1950-х – начала 1960-х годов, когда он вышел из заключения, выпустил первую монографию и защитил докторскую диссертацию по всеобщей истории. Вот на этом периоде и хотелось бы остановиться. Полагаем, что именно тогда определялась его дальнейшая научная судьба.

Как можно определить научную принадлежность Л.Н. Гумилева? Кто он - востоковед? археолог? этнолог? географ? Творчество Л.Н. многоаспектно, но это не снимает задачи определения своеобразия его научного облика. В 1968 году, когда разворачивалось многообещающее сотрудничество Л.Н. Гумилева с крупнейшим генетиком Н.В. Тимофеевым-Ресовским, Лев Николаевич четко заявил о себе: «Однако я – историк-профессионал» [Переписка Л.Н. Гумилева с Н.В. Тимофеевым-Ресовским и его учеником Н.В. Глотовым // Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли / Под ред. А.И. Куркчи, М.: Изд-во "ДИ-ДИК", 1997. С. 622]. Полагаем, будет абсолютно верным и формально, и по существу, если при понимании Л.Н. мы будем исходить из этой формулы.

Л.Н. Гумилев – историк. Но какой историк? Исходя из профиля его кандидатской и докторской диссертаций, посвященных истории древних тюрков, он – историк-востоковед. Можно было бы также охарактеризовать Л.Н. как тюрколога, но известно, что данная специализация является преимущественно филологической, лингвистической, означает изучение языков и литератур тюркских народов, что никак не совпадает с научными интересами Л.Н. Гумилева. Рассматривая его творчество в совокупности, мы должны признать, что оно не вписывается в рамки одного определенного восточного языка, региона или периода – оно в подлинном смысле имеет евразийский характер. Л.Н. Гумилев – энциклопедист, знаток всеобщей истории. От изучения хунну и древних тюрков он двигался как вверх по оси времени – к позднему средневековью, так и вширь. Предметом его научных исследований на протяжении 1930-х – начала 1990-х годов была не какая-то одна этническая группа, а народы Евразии.

Таким образом, Л.Н., конечно, историк-востоковед, но не только. Начав свой научный путь с истории тюрков, и взяв при этом впервые в историографии в качестве исследовательского аспекта политическую историю Тюркского каганата, Л.Н. был далек от филологического востоковедения, от ориенталистики через филологию. Более того, хорошо известно его отношение к филологическим изысканиям, которое он открыто изложил в книге «Поиски вымышленного царства». Подход Л.Н. Гумилева к истории тюрков, монголов и вообще народов Евразии – это, как известно, «преодоление филологии» [Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. М.: Изд-во "ДИ-ДИК", 1993. С. 81-95].

Учет особенностей Л.Н. Гумилева-историка позволяет видеть определенную грань между классическим петербургско-ленинградским востоковедением и его по-настоящему новаторским, инновационным научным творчеством. Не следует упускать из виду научное противостояние Л.Н. Гумилева и А.Н. Бернштама во второй половине 1940-х годов. А также скептическое отношение к трудам Л.Н. Гумилева в отделе тюркологии и монголистики Ленинградского отделения Института востоковедения в 1950 – 1960-годы (с 1964 года этим отделом заведует С.Г. Кляшторный), в известном смысле сохранившееся и впоследствии. Хотя заведующим Ленинградским отделением Института востоковедения в 1961–1963 годах (когда Л.Н. защитил докторскую диссертацию) был известный тюрколог А.Н. Кононов и, казалось бы, он должен был хорошо понимать значимость появления первого доктора наук – специалиста по истории древних тюрков. Но, видимо, все же, лингвисты не всегда совпадают с историками.

Тем не менее, Л.Н. Гумилев по диссертациям и трудам конца 1940-х – первой половины 1960-х годов есть специалист по Востоку, а не Западу. Как бы к нему ни относиться, но он, как историк, – оригинальный (и неотъемлемый) компонент ленинградского востоковедения. Поэтому почти невозможно объяснить то, что имени Л.Н. Гумилева нет в общем перечне сведений о сотнях известных и малоизвестных, здравствующих и покойных российских востоковедах, докторах и кандидатах наук, на сайте Института востоковедения в Петербурге. [Санкт-Петербургский филиал Института востоковедения. Все востоковеды. ] Его имени нет даже в разделе «невостоковеды». Такое демонстративное отношение, по сути, замалчивание, заставляет о многом задуматься.

Л.Н. Гумилев, изучая сначала политическую, а затем и этническую историю степных народов Евразии, вышел за рамки традиционной филологической или социально-экономической ориенталистики. Он поднялся на уровень региональной (евразийской) истории, а затем и на концептуальный уровень всемирной истории – что очень редко кому удается. Особенностью научного подхода Л.Н. Гумилева в изучении народов Евразии было то, что он разграничил и одновременно соединил три исследовательских взгляда, три масштаба: «с птичьего полета», «с кургана» и «из мышиной норы» [Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. М., 1993]. При этом он никогда не замыкался в узких темах, в узкой специализации, хотя мог бы до конца своих дней плодотворно «копать» одну и ту же тематику – Тюркский каганат (как и делали многие востоковеды – тюркологи, китаисты, монголоведы и т.д. применительно к своим специализациям и темам). Думается, многие коллеги Л.Н. именно по этой причине его и недолюбливали – потому что он смело выходил за рамки привычных отраслевых, тематических и проблемных специализаций, погрузившись в которые, историки и филологи проводили целые десятилетия своей жизни.

Другой особенностью Л.Н. Гумилева как историка было то, что он параллельно с изучением истории хуннов, тюрков, хазар и монголов, с одной стороны, был практикующим археологом, а с другой – разрабатывал собственный вариант этнологии, в частности, теорию этногенеза. Мы не будем вдаваться в детали его этнологической концепции – это требует отдельного исследования. Но необходимо констатировать, что воззрения Л.Н. Гумилева на природу этносов и этническую историю весьма далеки от того социально-экономического, социально-классового «исторического материализма», который составлял платформу советской исторической науки, и в частности – советской этнографии.

Как ни странно это может показаться, но в 1950 – 1960-е годы из всех сообществ историков Л.Н. был ближе всего не к востоковедам, а к археологам. Но при этом, разумеется, он никогда собственно археологом, в классическом смысле, не был. Публикаций по археологическим вопросам у него практически нет. Думается, все же прав в определенной степени Б.А. Рыбаков, когда, пытаясь ущемить Л.Н. Гумилева, обозначил его, как «причастного к археологии» [Рыбаков Б.А. О преодолении самообмана // Вопросы истории. 1971. № 3, стр. 154]. Действительно, Л.Н. был причастен к археологии – сфера ленинградских археологов была его первой «экологической нишей», которая, правда, не вполне реализовалась.

Здесь необходимо сказать о том моменте, на который исследователи творчества Л.Н. Гумилева не всегда обращают внимание. Известно, что в 1962 году Л.Н. был принят на работу в НИИ географии (точнее в географо-экономический НИИ) ЛГУ. И с этих пор его научной «нишей» стала география. Однако каких-то реальных научных предпосылок к этому у Л.Н в 1962 году не было. Докторская диссертация по географии не была даже задумана. А вот докторская диссертация по всеобщей истории только что, в ноябре 1961 года, успешно защищена. [Защита диссертаций // Сообщения Государственного Эрмитажа. Л., 1963. Т. ХХIV. С. 73.]

Куда же должен был (или мог) трудоустроиться Л.Н. Гумилев, будучи доктором исторических наук, специалистом высшей научной квалификации по истории древних тюрков? Ответ напрашивается сам собой – либо на Восточный факультет ЛГУ, либо в Институт востоковедения. Только там напрямую могло быть реализовано его знание тюркской истории на грани древности и средневековья. Только там Л.Н. Гумилев-ориенталист мог бы читать лекции студентам и продолжать исследования по истории хуннов и тюрков. Но как показали дальнейшие события, это было практически исключено.

В 1955 году Л.Н. Гумилев отправил из Омского лагеря в Ленинград Э.Г. Герштейн рукопись «Истории хуннов», которая передала ее члену-корреспонденту АН СССР, научному сотруднику Ленинградского отделения Института востоковедения Н.И. Конраду, который тогда являлся членом главной редакционной коллегии по написанию «Всемирной истории». Как отмечает Л.К. Чуковская, Н.И. Конрад хотел привлечь Л.Н. к работе над соответствующими разделами этого издания. [Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой. Спб.-Хк.: Нева-Фолио, 1996. Т. 2. С. 133, 498; Позднякова Т., Козырева М. «Сладко ль ужинал падишах?» // «И зачем нужно было столько лгать?» Письма Льва Гумилева к Наталье Варбанец из лагеря. 1950 – 1956. СПб.: Музей Анны Ахматовой в фонтанном Доме, 2005. С. 8-9] Полагаем, что такое намерение Н.И. Конрада было вполне оправдано, так как в отличие от многих историков, работающих, так сказать в «мелкотемье», Л.Н. обладал именно той эрудицией и масштабом, которые и были необходимы при подготовке такого обобщающего издания, как «Всемирная история». Однако как это можно было осуществить тогда, в 1955 году, если Л.Н. был еще в заключении? К сожалению, 2-й и 3-й тома «Всемирной истории» вышли в 1956 и 1957 годах без участия Л.Н.

После освобождения в 1956 году кандидат исторических наук Л.Н. Гумилев в возрасте 44 лет возвращается в Ленинград и интенсивно дорабатывает свою «Историю хуннов». В это время он принят научным сотрудником в научную библиотеку Государственного Эрмитажа (директор Эрмитажа М.И. Артамонов, директор библиотеки М.И. Гуковский), где и работает до 1962 года.

И вот, наконец, в 1960 году в издательстве восточной литературы выходит его первая книга – «Хунну. Срединная Азия в древние времена». Книга вызвала дискуссию. Примечательно, что оппонентами Л.Н. Гумилева выступили не специалисты по истории тюркских народов, и даже не лингвисты-тюркологи, а китаисты (Л.И. Думан, К.В. Васильев) и специалист по археологии Дальнего Востока М.В. Воробьев. Наиболее критичной оказалась рецензия недавнего выпускника восточного факультета ЛГУ К.В. Васильева [Вестник древней истории. 1961. № 2. С. 120-124] Отметим, что К.В. Васильев был на 22 года моложе Льва Николаевича, в 1960 году только начал работу в Ленинградском отделении Института востоковедения, а защитил кандидатскую диссертацию в 1966 году, – все эти обстоятельства позволяют сделать предположение, что это была организованная рецензия. Главная претензия к Л.Н. – это использование не оригиналов, а переводов китайских хроник, сделанных Н.Я. Бичуриным, то есть указание на незнание китайского языка. Подобного рода «академические» отзывы сопровождают наследие Л.Н. Гумилева до сегодняшнего дня. Но всем им в свое время ответил С.И. Руденко: никак нельзя согласиться с тем, «будто бы историк обязательно при своих исследованиях должен пользоваться подлинными источниками на различных языках. Если бы это было так, то какой бы смысл был в переводах» [Руденко С.И. К вопросу об историческом синтезе. По поводу одной дискуссии // Доклады по этнографии / Географическое общество СССР. Вып. 1 (4). Л., 1965. С. 64] Действительно, для чего издаются переводы источников? Неужели только для студенческих семинариев? Ведь, перевод, как известно, – это и есть реальное введение источника в научный оборот.

Вообще, полемика по поводу книги Л.Н. Гумилева «Хунну» - это полемика, в том числе, о методах и формах исторического исследования. Это по существу принципиальная полемика между историками и филологами. В конце 1950-х – первой половине 1960-х годов среди лингвистов-тюркологов вряд ли кто мыслил столь же исторически масштабно, как Л.Н. Гумилев, и вряд ли кто, даже при желании, мог написать обобщающие исследования, аналогичные дилогии «Хунну», или «Древним тюркам».

Однако мог ли найти себе место Л.Н. Гумилев на Восточном факультете ЛГУ? Хронологически и тематически он не вписывался ни в кафедру истории Древнего Востока, которой в то время руководил В.В. Струве, ни тем более в состав кафедры тюркской филологии, которая никогда не занималась политической и социальной историей Тюркского каганата. В 1949 году в ЛГУ были созданы две новые кафедры: истории стран Ближнего и Дальнего Востока. Именно на кафедре истории стран Дальнего Востока работал Н.В. Кюнер, которого Л.Н. считал одним из своих учителей, но он скончался в 1955 году. В 1950 – 1960-е годы главным направлением работы кафедры истории стран Дальнего Востока было изучение национально-освободительных движений, международных отношений на Дальнем Востоке при доминировании изучения истории Китая (курс по истории степных народов Евразии и в настоящее время обозначен в перечне курсов этой кафедры как: «Китай и кочевники Средней Азии в древней и средневековой истории»). [Кафедра истории стран Дальнего Востока восточного факультета ЛГУ. – Режим доступа: http://www.orient.pu.ru/index.php?id=far_chair] Надо ли говорить, что Л.Н. с трудом вписался бы в состав этой кафедры. Однако как доктор исторических наук и востоковед он в 1960-е годы мог работать именно здесь – на кафедре истории Дальнего Востока. В идеальном же варианте для Л.Н. была оптимальна кафедра истории Среднего Востока, истории Центральной Азии. Но такой кафедры, как известно, на Восточном факультете ЛГУ не существовало. И это свидетельствует о существенном пробеле в изучении Востока в ленинградском востоковедении. Думается, не будет преувеличением, если сказать, что все труды Л.Н. можно расценивать как стремление восполнить этот пробел. Только во второй половине 1990-х годов в ЛГУ создают кафедру истории Центральной Азии и Кавказа. Остается риторический вопрос: на сколько десятилетий Л.Н. Гумилев в своем стремлении изучать тюркские народы и государства «Срединной Азии» опередил ленинградское востоковедение? Получается, что лет на сорок.

Для понимания ситуации, в которой был Л.Н. Гумилев в начале 1960-х годов, весьма существенно то, что докторскую диссертацию (также как и кандидатскую) он защитил не на Восточном факультете ЛГУ, а на Историческом. Несмотря на весь либерализм научной ленинградской среды в период «оттепели», рискнем предположить, что уже сам этот факт в известной мере закрывал путь Л.Н. на Восточный факультет.

И вот Л.Н. Гумилев стал доктором исторических наук. Он на перепутье. Что делать? Благодаря исследованию А.И. Чистобаева, изучившего личное дело Л.Н., нам сегодня известны некоторые детали той ситуации. 25 апреля 1962 года старший научный сотрудник Государственного Эрмитажа Л.Н. Гумилев пишет на имя ректора ЛГУ А.Д. Александрова заявление о приеме на работу в Ленинградский университет: «Прошу зачислить меня в порядке перевода в Научно-исследовательский институт географии на должность старшего научного сотрудника. Научную тему, по предложению дирекции института, я буду выполнять в согласии с тематикой института…» То есть, через четыре месяца после защиты, в той непростой ситуации Л.Н. решает трудоустраиваться в ЛГУ по линии географии. Но весьма важно продолжение этого заявления. Далее Л.Н. Гумилев пишет о своих преподавательских намерениях: «…А специальные курсы [буду] читать на историческом факультете при кафедре археологии, по договоренности с деканом исторического факультета проф. В.В. Мавродиным и зав. кафедрой археологии проф. М.И. Артамоновым» [Чистобаев А.И. Этнологи, опередившие время (к 90-летию Л.Н. Гумилева и 50-летию К.П. Иванова. СПб: НИИХимии СПбГУ, 2002. С. 85-86].

К сожалению, в настоящее время у нас нет сведений о том, в какой мере была реализована вторая, так сказать историко-археологическая, часть заявления Л.Н. Гумилева. Однако имеются данные из некролога, что Л.Н. читал спецкурс на истфаке ЛГУ по истории кочевников Центральной (Срединной) Азии еще в 1960 году [Лев Николаевич Гумилев // Вестник Ленинградского университета. Сер. 7. 1992. № 3. С. 124].

Намерение читать спецкурсы по кафедре археологии можно рассматривать, с одной стороны, как вынужденный шаг Л.Н., а с другой - как вполне соответствующий интересам его самого. Стоит напомнить, что с 1959 года Л.Н.Гумилев по поручению М.И. Артамонова успешно руководит археологической экспедицией на Нижней Волге и Северном Кавказе с целью изучения хазарских древностей. Так что появление его на кафедре археологии Исторического факультета в качестве лектора не было неожиданным. Хотя, разумеется, обе диссертации Л.Н. никакого отношения к археологии не имели. По существу, для него полевая археология была своеобразным научным хобби, которым он в своей жизни, начиная с 1931 года, занимался не только добровольно, но и вынужденно (участие в экспедициях давало рабочий стаж, возможность пропитания и некоторого заработка).

Очевидно и другое, ни одна иная кафедра Исторического факультета, кроме кафедры археологии, в тот период не могла принять к себе нового доктора исторических наук – востоковедческих кафедр на истфаке просто не было.

Таким образом, в условиях неприятия на Восточном факультете, Л.Н. Гумилев трудоустраивался в ЛГУ туда, куда была возможность – вот так он стал географом. Практически все воспоминания об Л.Н. утверждают, что предварительно этот шаг был согласован с ректором Ленинградского университета А.Д. Александровым. Учитывая происхождение и «статус» реабилитированного Л.Н., видимо, это действительно так.

Есть еще один фактор, который необходимо учесть, чтобы лучше понять ситуацию, в которой находился (и из которой искал выхода) Л.Н. Гумилев в начале 1960-х годов. Этот фактор можно назвать «этнографическим». Интерес к этнографии, к изучению народов, развивался у Л.Н. Гумилева параллельно с интересом к археологии. Полагаем, что это одна из причин, которые привели его во Всесоюзное Географическое общество. Как известно, на протяжении столетия членами этого известнейшего научного сообщества были далеко не только чистые географы, но также историки, этнографы. Л.Н. стал действительным членом ВГО после войны. А после второго освобождения – восстановился в обществе. И вот в 1961 году, как отмечают С.Б. Лавров, А.И. Чистобаев и другие, Л.Н. Гумилев возглавил одно из подразделений ВГО – отделение этнографии. На этот момент Л.Н. еще не опубликовал собственную этнологическую концепцию, но его основные научные интересы на протяжении 1950-х годов (и тогда, когда он находился в заключении, и после) фактически уже переместились от политической истории народов Срединной Азии к их этнической истории.

По обоснованному предположению А.И. Чистобаева, Л.Н. Гумилев был принят на работу в Географо-экономический НИИ ЛГУ не без содействия руководства ВГО. [Чистобаев А.И. Этнологи, опередившие время (к 90-летию Л.Н. Гумилева и 50-летию К.П. Иванова. СПб: НИИХимии СПбГУ, 2002. С. 35] Однако существенно то, что никаких этнографических исследований в НИИ географии не велось, никаких курсов по этнографии студентам-географам в ЛГУ не читалось.

В этой связи может возникнуть вопрос о том, что для Л.Н. Гумилеву, учитывая его реальные научные исследования, больше соответствовала бы преподавательская работа на кафедре этнографии, чем на кафедре археологии. И это действительно так. Но такой кафедры в 1962 году на Историческом факультете ЛГУ не существовало. Точнее, еще в 1952 году кафедра этнографии на истфаке была закрыта. Как известно, только в 1968 году на Историческом факультете ЛГУ произошло воссоздание кафедры этнографии и антропологии. Первым заведующим новой кафедрой стал кандидат наук Р.Ф. Итс. Хотя вполне мог стать и доктор наук Л.Н. Гумилев. [Гумилева Н.В. Документы. // Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: Изд-во «ДИ – ДИК», 1994. С. 617-618]. Тогда же, в 1962 году, такой возможности не существовало даже гипотетически.

Таковы обстоятельства, в контексте которых происходило трудоустройство Л.Н. Гумилева в ЛГУ после защиты докторской диссертации. В значительной степени данные обстоятельства обусловили его дальнейшую научную судьбу.

Что касается Географического факультета, то кафедра экономической географии, к которой был «прикреплен» Л.Н., изначально была весьма далека от этнографии и этнологии. Здесь Л.Н. мог читать, будучи своего рода «экстраординарным профессором», только историческую географию и географию населения. Попыткой приспособиться к отсутствию курса этнографии у географов и стала разработка Л.Н. Гумилевым факультативного спецкурса «Народоведение».

В связи с этим возникает вопрос: что было бы более плодотворно для Л.Н. (и для отечественной науки вообще) – работать в русле исторической науки или географической? Однозначного ответа нет. Научная судьба Л.Н. сложилась так, как сложилась. Нахождение его вне традиционной этнографии и исторической науки имело и свои «плюсы», и свои «минусы». С одной стороны, находясь в среде географов, Л.Н. Гумилев, как историк, приобрел определенную независимость. С другой же стороны, он все больше поворачивал (или вынужден был повернуть?) свою концепцию к разряду естественных наук, отдаляясь от гуманитарных. Но тем самым он неизбежно обрекал себя в сообществе историков на периферийное положение.

Пытаясь преодолеть складывающуюся ситуацию, где Л.Н. становился «своим среди чужих и чужим среди своих», стремясь продвинуть идеи этнографии в среду географической науки, расширить существующие предметные рамки географии вообще и экономической, в частности, Л.Н. Гумилев 17 февраля 1966 года выступает на заседании Отделения этнографии Географического общества СССР с докладом «Этнос и ландшафт. Историческая география как народоведение». Обращает на себя внимание, что данный концептуальный доклад сделан не на научном семинаре кафедры экономической географии ЛГУ, и не в НИИ географии, а в общественной организации. Но даже и там этот доклад был опубликован (через два года) с редакционной сноской – «в порядке обсуждения».

Излагая свое понимание места этносов, этносферы в различных социо-природных «сферах», Л.Н. делает вывод: «Возникает возможность - наряду с описательной наукой этнографией, отмечающей черты внешнего своеобразия этносов, построить новую дисциплину - народоведение (этнологию), ставящую и решающую проблемы этногенеза и взаимодействия между человечеством и природой, как живой, так и косной». Существенно и последнее предложение доклада: «Эта новая наука по предмету, аспекту и методике будет относиться к разряду естественных, а не гуманитарных наук» [Гумилев Л.Н. Этнос и ландшафт. Историческая география как народоведение // Доклады Географического общества СССР. 1968. Вып. 3. С. 202].

Сегодня, как известно, этнология занимает в науке свое законное место, включив, по сути, в себя традиционную этнографию. Поэтому, думается, что тогда, в 1960-е годы Л.Н. был абсолютно прав. Однако, на наш взгляд, Л.Н., пытаясь расширить пределы географической науки, пытаясь найти там свое «суверенное» место, на самом деле сформулировал односторонний тезис (этнология – естественная наука, а не гуманитарная), который своей категоричностью ограничил его возможности плодотворных контактов с историками и этнографами.

Все эти непростые научные и околонаучные обстоятельства, в которых оказался Л.Н. Гумилев в 1960-е и последующие годы, несут на себе печать научной трагичности. Конечно, мы можем сказать, что Л.Н. как дюреровский Рыцарь, несмотря ни на что, преодолевал все препятствия, шел своей дорогой. Но какова была цена всего этого?

Пытаясь осмыслить сегодня наследие Л.Н. Гумилева, мы видим, что его вклад в развитие науки (если абстрагироваться от отраслевых, групповых и т.д. градаций) масштабен, поражает своей объемностью, многоплановостью. Как отметил Ю.К. Ефремов, «критики и теперь еще точат Гумилёва с позиций мыши, ловят блох и не видят главного, а он учит наблюдать мир с высоты полета орла». [Ефремов Ю.К. Слово о Льве Николаевиче Гумилеве // Известия Русского географического общества. 1994. № 1].

Действительно, историческую панораму стран и народов Евразии можно увидеть только взглядом орла. Поэтому наследие Л.Н. Гумилева – это взгляд ученого-евразийца, который в 1960 – 1980-е годы не афишировал свое евразийство, но внес существенный вклад в научное обоснование евразийских идей. По нашему убеждению, труды Л.Н. Гумилева позволяют говорить о нем не только как о историке-востоковеде, но именно как об историке-евразиаведе. В конечном счете, его наследие является глубоким обоснованием евразиаведения как перспективного направления исторической, а значит, и общественно-политической мысли.

Наконец, не будем забывать, что Л.Н. Гумилев формировался в условиях «постсеребряного» века. Он творил, несмотря на препятствия, даже в сумеречной эпохе 1930-х – начала 1950-х годов, когда, по поэтическому утверждению А.А. Ахматовой, «звезды смерти стояли над нами» [Ахматова А.А. Реквием // Собр. соч. в двух томах. М.: «Цитадель», 1996. С. 197]. Научный подвиг Л.Н. Гумилева в том, что он достойно прошел это время и реализовал свой творческий потенциал в 1960-е – начале 1990-х годов.

Л.Н. Гумилев, как выдающийся историк ХХ века, не нуждается в защите. Однако наша обязанность, обязанность профессоров и преподавателей Евразийского университета заключается, в том числе, и в необходимости дать обоснованный ответ его запоздалым квазиакадемическим критикам.

Лев Николаевич Гумилев не нуждается и в восхвалении. Наша обязанность – воздать ему должное.

С.В. Селиверстов

Публикация: Мир Евразии: история, современность, перспективы: Труды Пятого международного Евразийского научного форума. – Астана: Изд-во ЕНУ. С. 36-43.